Неизвестные Дягилевы, или Конец цитаты Александр Ласкин

У нас вы можете скачать книгу Неизвестные Дягилевы, или Конец цитаты Александр Ласкин в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Были тут и упомянутые пенсне, и засохшие листики, и целые пачки бумажных денег невообразимых расцветок и размеров. Впрочем, и сейчас Виноградов не растерял изумления, впервые испытанного им в детстве. Опять и опять он перебирает эти вещи, находит самые неожиданные связи и сочетания. На фотографии, сделанной на петергофской даче, в преддверии разлуки, одно лицо нам мало известно.

Так же как его родители и братья, мальчик не хочет подыгрывать фотографу, изображать хорошее настроение. Очень серьезно и сосредоточенно он смотрит перед собой. Дома над кроватью у него висит портрет дяди Сережи, Сергея Павловича Дягилева. В отличие от своих родственников импресарио на фото не строит из себя буку, улыбается весело и радушно. Возможно, присутствие дяди до некоторого времени охраняло их дом.

Стоило портрету исчезнуть со стены, как один за другим стали пропадать близкие. Сам импресарио тоже в каком-то смысле оказался в ссылке. По крайней мере, упоминать его имя было еще более опасно, чем имена родственников, сидящих в тюрьме. Если в истории что-то можно обойти и даже не заметить, то в личной биографии нельзя упустить ничего. До поздней ночи репетировали квартет под руководством музыканта Иосифа Флярковского.

Затем довольные легли спать. Потом этот страшный стук в дверь. Мама вошла к детям в спальню со словами: Вот это и есть его детство. Кто-то еще играет в казаков-разбойников, а Василий уже просыпался от крика: Он и сейчас видит: Все последующие годы Василий Дягилев таился.

Старался не упоминать об отце, сидящем на Соловках, о брате в Норильлаге, о дяде в Париже и Венеции. Впрочем, как не заставляла его жизнь, он так и не смог научиться конспирации. Вот, например, такая проговорка. Отличное произношение свидетельствует о полученных им когда-то уроках дягилевского дома. Конечно, этому примечательному человеку, самому старшему из всех Дягилевых, следовало раньше занять место на этих страницах.

Я разводил руками и что-то лепетал. Мол, книга живет своей жизнью и имеет независимый сюжет. Дягилев не только рассказывает, но и развешивает на новогоднюю елку стеклянные шары и картонных лошадок. Как всегда, рядом с ним его жена Наталья Ивановна. Камера приближается к этой паре предельно близко, смотрит неотрывно, показывает крупно, на весь экран. Даже развалины больше скажут о прошлом, чем его типовая квартирка на окраине Костромы. Да и что сохранилось от минувшего?

Все семейное состояние вроде писем и фотографий легко разместится в небольшом сундучке. Время от времени Василий Валентинович достает из него то, что может помочь ему в данный момент: Конечно, для своего любимого героя режиссер не пожалел ничего. Он щедро дополнил собрание дягилевских раритетов экспонатами из коллекции засохших листиков и страничек отрывного календаря.

Нашлось в тут место и разорванным детским книжкам, и старинному пенсне, некогда хранившимся на дедовском чердаке. Однажды Виноградов предложил старику вынуть пенсне, повертеть в руках, примерить на себя.

Так сказать, взглянуть на настоящее глазами далекого предка. Этого кадра нет в фильме, но желание Василия Валентиновича приобщиться к минувшему безусловно чувствуется. Конечно, речь не о вызывании духов, но о попытке вновь пережить давнюю ситуацию, второй раз войти в туже реку. Эпизод с пенсне заменил устроенный режиссером прием в Дворянском собрании. Место для него было выбрано не простое, а особенное: У лестницы замечательной красоты старик Дягилев встречает гостей. Кому-то целует ручки, с кем-то раскланивается, кого-то треплет по плечу.

Что и говорить, приятно оказаться в центре внимания, да еще и при свете юпитеров! Впрочем, как всякому дебютанту, да еще и потомственному дворянину, Василию Валентиновичу присущи сомнения. Наконец-то откланявшись и отцеловавшись, старик Дягилев справляется о впечатлении. Это единственный момент во всей картине, когда Виноградов позволяет зрителю чуть усмехнуться над Василием Валентиновичем. Ну что за путаник этот потомок знаменитого рода! Хотел тихо выяснить мнение режиссера, а обратился прямо в камеру.

Во время съемок случались и другие оплошности. Все никак не удавалось Дягилеву разобраться, где кончается обыденность и начинается собственно кино. Сколько раз ему говорили, что перед камерой следует вести себя как на допросе: Еще трудней ему было ориентироваться в современных обстоятельствах. Вот и старик Дягилева явно ощущал эту разницу. Дягилев переворачивает маленькую изящную колбочку, песочное время стекает то в одну, то в другую сторону.

Какое из времен его жизни оказалось лучше? Ведь если Василий Валентинович забудет о своих близких, то они окончательно и бесповоротно покинут этот мир. Если в песочных часах отсчет времени каждый раз начинается сызнова, то в его памяти минувшее только накапливается. Подобно тому, как фокусник обнаруживает под платком курицу, яйца и цыплят, он предъявляет подробности ушедших лет.

Вот уж подарок так подарок! Невыразимо сладко после стольких лет, прошедших без Чайковского, вновь причаститься искусству любимого композитора. Удовольствие для Дягилева не исключает точности. Главным доказательством силы впечатления служит для него то, что он до сих пор помнит исполнителей всех партий.

Было в этом перечислении имен и фамилий что-то исконно дягилевское. Можно вспомнить каталоги Сергея Павловича, о которых шла речь на этих страницах. Казалось бы, просто опись, но, в тоже время, и способ убедиться в том, что мир обозрим, что в нем никто не потеряется, что у каждого человека есть свое, только ему принадлежащее, место. Обычную возвышенность около своего дома гордо именовали Парнасом. В соседнем с их имением селении Никольское построили церковь, напоминающую Благовещенский собор в Петербурге.

Выходило что-то вроде семейного герба. К тому же, Елена Валерьяновна настаивала на сходстве людей этого рода.

Так же как в любой толпе легко узнаешь француза или итальянца, так в ней сразу обнаружишь Дягилевых. Об этом уже шла речь. Говорилось и о том, что от их владений осталось не больше, чем от каких-нибудь империй прошлого. Правда, кое-какие камни и даже некоторые бревна сохранились.

То, что невозможно сдвинуть и унести домой, по прежнему остается на месте. Наиболее величественны развалины Селищенских казарм под Новгородом. Именно о таких руинах мечтали архитектор Винченцо Бренна и художник Гюбер Робер. Впрочем, даже эти романтически настроенные мастера не представляли такого размаха. Тем удивительнее, что полувоздушное строение украшает доска, сообщающая о том, что здесь родился знаменитый импресарио. Между небом и землей?

Столь дерзкое предположение кажется само собой разумеющимся. Вечному кочевнику Сергею Дягилеву было не привыкать жить на юру. Администрация гарантировала постояльцам, что их пребывание под крышей Гранд-отеля не будет омрачено ничем, но Дягилев, как всегда, решил по своему.

Ему и прежде было несвойственно под кого-то подстраиваться, ориентироваться на чьи-то ожидания. Ничего удивительного нет в том, что он покинул этот мир также невовремя, как и жил. Представим гостиницу на венецианском острове Лидо.

Режиссер Владислав Виноградов собирает камешки около берега. Оператор Иван Багаев снял ботинки и ходит прямо по воде. Вдали высится огромный, как Титаник, Гранд-отель. Сергей Лифарь и Лидия Соколова делают на брусьях гимнастические упражнения. Мы уже упоминали о том, что спектакли антрепризы Дягилев предпочитал смотреть с места, установленного между кулис.

С одной стороны ему хотелось подчеркнуть особое положение, а с другой показать, что он не только хозяин труппы, но и благодарный зритель. Первый среди равных, своего рода представитель публики на сцене. В последние дни перед кончиной Дягилев тоже был как бы вместе со всеми, но, в тоже время, и совсем один.

За окном раскаленного жарой номера продолжалась жизнь. Кто-то загорал, кто-то играл в мяч, кто-то купался. Впрочем, почему актеры должны знать о зрителе? Как видно, в том и состоит высшая мудрость, что у каждого своя роль. В этот день нам предстояло увидеть Гранд-отель, окно с видом на море и самих себя в роли тех самых шумных туристов, которые отравляли Дягилеву его последние часы.

Оказалось, гостиница на ремонте. Сад перед входом был пустынен, двери закрыты, а окна, напротив, распахнуты. Мало того, что работавшие здесь маляры походили на участников научного конгресса, но и ремонт имел мало общего с его российскими аналогами. Мы уже вспоминали о том, что Виктору Кривулину однажды снился Дягилев. Он влиял на окружающее пространство, демонстрировал новые возможности, настоятельно предлагал самые неожиданные варианты.

Когда мы вернулись с острова Лидо, он все еще находился на набережной Моло невдалеке от своего памятника Казанове. Казанова был в роскошном камзоле с жабо, художник тоже в камзоле с жабо. Вместе они смотрелись на удивление гармонично. Автор как мог подыгрывал своему герою.

Было видно, что все эти хлопоты Шемякину надоели. Ему явно хотелось освободиться от своего творения, пожить отдельной от него жизнью. Художник сразу посерьезнел и даже погрустнел. Случившееся подтверждало его давние подозрения, связанные с Дягилевым.

Разумеется, это не все. Происходило это не так давно, а уже есть потери. Два моих собеседника, З. Добужинский, воссоединились с другими представителями первой эмиграции на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа. Можно кое-что вспомнить из этих встреч. Ну хотя бы наше появление в Русском доме под Парижем. Здесь, в компании с бывшими модистками и шоферами такси, доживала свои дни писательница Зинаида Шаховская.

Если бы я была Александром Исаевичем Солженицыным, я бы Вас выбросила в окно. Вообще с этими с этими орденами нам что-то не везло. Едва звукорежиссер Юра Кубицкий потянулся пристегнуть микрофон, писательница закричала изо всех сил. Что твой Александр Исаевич Солженицын. Глядя в камеру, она говорила о том, что ее родина, так же как она сама, вскоре выйдет из дома престарелых. В промежутке между бурным вступлением и чуть сентиментальным прощанием она вспоминала Бунина, Набокова, Лифаря.

Когда Лифарь вдруг говорил: Зинаида Алексеевна говорила это в порядке не осуждения, а размышления. В этом человеке ей мерещилось тяготение куда более всеобъемлющее, чем стремление к справедливости или злу. Может, такой диалог с Дмитрием Ивановичем Вышнеградским, происходивший в комнате его внуков.

Когда мой собеседник был маленьким, в этой детской он беседовал со своим дедушкой Александром Николаевичем Бенуа. Вопросы в детской ставились и решались самые что ни есть философские. Шла самая середина двадцатого века. Наступало время подводить первые итоги.

Скорее всего, Александр Николаевич говорил это из скромности. Назови он не кино, а живопись, литературу, критику, балет, драматический театр, можно было бы подумать, что он имеет ввиду себя. Не рассказать ли нам еще несколько историй? Слава Богу, в Париже достаточно людей, кое-что помнящих из своего или чужого прошлого. Впрочем, у этого отступления есть свой сюжет. Оно целеустремленно движется к самому главному событию.

Важнейшие минуты наступают внезапно. Сидишь себе дома, не ожидаешь ничего, а тут все и происходит. Конечно, это история слишком близкая, чтобы говорить о ней подробно.

Все-таки большое видится на расстоянии. Как-нибудь в другой раз я расскажу о ней. Пока же вспомню о том, как я перечитал книгу и понял, что не столь легкое это предложение. Многое следует уточнить, а что-то убрать. Кое-что переписать заново, где-то расставить другие акценты. И еще нужно послесловие. Можно вспомнить, как возобновляются старые спектакли.

Вводятся новые актеры, меняются декорации, шьются костюмы. Кому как не автору оценить то, что задача эта из числа тех, которые импресарио решал чуть ли не ежедневно. Конечно, чтобы осуществить эту задачу нужно ощущение своего права. Безусловная уверенность, что все в твоих руках. Стены в этом доме настолько тонкие, что каждый из них поневоле оказывался в курсе того, что сочиняет другой.

Как-то у одного из композиторов что-то перестало вытанцовываться. Теперь соседи с ужасом ждали этого момента: Однажды композитор спустился за почтой и нашел в ящике три страницы нотной бумаги.

Соседи предлагали коллеге различные версии окончания его опуса. Книга уже казалась мне окончательно завершенной, как вдруг выяснился еще один примечательный сюжет. Женщина это поистине редкая. Несмотря на то, что профессия учителя географии не предполагает какой-то изысканности, ее отличала прямая спина, петербургское произношение, способность выслушивать до конца своего собеседника.

Как мог появиться человек столь нетривиального поведения в далеком поселке было не ясно до тех пор пока она сама все не разъяснила. Был у хорошо известного нам Павла Павловича такой непутевый брат. Еще до женитьбы на горничной Юхнев уже приходил на помощь молодым хозяевам. В принципе, именно с него начиналось их жизнь в Бикбарде. Мы уже говорили, что брак оказался не совсем удачным. Впрочем, даже ревность или загулы не помешали Николаю Павловичу участвовать в жизни дома: Вообще проявление семейных черт и качеств мало связано с обстоятельствами.

Как и его двоюродные братья Валентин и Юрий, Аркадий пошел в армию. На офицерскую должность Юхнев не мог рассчитывать, но зато приобрел квалификацию электрика. И опять же замечаешь несходство характеров. Одному брату присуща неутомимость, другому — размеренность и методичность.

Даже в качестве туриста Дима проявляет основательность. Не бездумно глазеет по сторонам, а сверяет свои впечатления с бедекером. Жизнь путешественников необычайно насыщенна. Кажется, Сереже не хватает времени перечитывать письма. Иначе бы он обратил внимание на перебор с восклицательными знаками или дважды повторенное в одной фразе слово.

Как уже говорилось, будучи романтическим человеком, Сережа видит окружающее контрастно. Одно его впечатляет, другое кажется тусклым и некрасивым. Иногда прекрасное и обыденное соединяются в одном абзаце. Потом взяли гида и шлепали по всему городу. Забирались, между прочим, на башню Святого Марка. Только вечером, так как была чудная луна, мы отправились кататься… Тут только я понял, действительно, в какое волшебное царство я попал. Ты ведь меня понимаешь! Вот как все близко.

Сами путешественники как бы внутри этой амплитуды. Вознесутся чуть ли не на вершину блаженства, а потом начинают томиться и скучать. Скорее всего, не только обычное времяпровождение туристов, но и попытка определить свое место в контексте. Сереже мало запечатлеть себя на таком фоне. Как всегда, он стремится проявить инициативу. Не только ощущает себя романтическим героем, но немного в этого героя играет. Войди в мое положение: Дима положительно отказался от поездки в Recaoro и отправился в Милан, а я полетел в Recaoro.

Приехал я в 4 часа вечера и еле-еле достал билет. Котоньи пел так изумительно хорошо, что я чуть на шею ему не бросился. Я положительно не понимаю, как может человек в 60 лет так чудно петь и обладать еще такими средствами. После концерта я поехал сейчас же обратно. Пришлось ехать в горах три часа на лошадях. Я нанял фиакр и отправился, но тут разразилась такая гроза в горах, что я трепетал, как осиновый лист. Сначала Котоньи поет со всей своей мощью, затем Дягилев едва не бросается ему на шею, а потом начинается гроза.

Что такое романтическое отношение к действительности? Это когда человек считает красоту высшей ценностью. Разумеется, эту свою идею он пытается применить буквально по любому поводу. Так и живет Сережа. Даже начинаешь волноваться за его близких. Хоть бы он немного их поберег. Нет, сообщает ровно то, что чувствует.

Описывает свое посещение католической церкви, а потом восклицает: Можно представить, как плакала Елена Валерьяновна. Она-то сама не признавала крайностей и во всем искала внутренние связи.

А вот ее пасынок считал по-другому. С его точки зрения, не существовало ничего, на что нельзя пойти ради красоты. Конечно, она могла успокоить себя тем, что Сережа — человек порывов. Взволнуется, переживет необычайный подъем, а потом успокоится. Как бы перейдет из пьянящей его сферы воображения в область скучной реальности. Кстати, именно по этому сценарию развивались отношения Дягилева с когда-то восхитившим его итальянским певцом.

Через несколько лет Антонио Котоньи поселился в Петербурге, и Сережа начал брать у него уроки. А уж какая тут романтическая дистанция! Многочасовые занятия, утомительные упражнения… А потом в меру ободряющий вердикт мэтра: Приглядимся к тому положению, которое занимает обыденное в Сережиных и Диминых письмах. Чаще ему предоставлено место в скобках или придаточном предложении. Всякий раз братья стремятся подчеркнуть, что обыденное существует не само по себе, а только как ступенька к чему-то более важному.

Когда говорится о низменных материях, то в первую очередь имеются в виду деньги. К примеру, путешествие только началось, а братья уже жалуются на то, что полученных от родителей средств может не хватить.

Тема денег возникает и потом в разных контекстах. Один раз в связи с тем, что во время поездки в Швейцарию молодым людям довелось проведать Карла Ивановича и Жанну, когда-то служивших в философовском доме. Потом через Базель отправились во Франкфурт, где посетили Жанну в Лонгене. И, кажется, у нее заняли немного денег. Ездили мы крайне скромно, в 3-ем классе, только на дальние расстояния во 2-м, но слишком грандиозен был наш маршрут, и слишком долго мы ездили.

Театры мы посещали усердно, так как оба были усердные театралы. Удивительно, что в письме Димы нет ни одного теплого слова в адрес людей, с которыми связана большая часть его жизни. Если он и сообщает о своих встречах, то лишь для того, чтобы объяснить, как ему удалось решить разные практические проблемы. Это особенно обидно потому, что вспоминаешь другого Карла Ивановича. Дело тут в том, что Философов выше жизни ценит искусство.

Хоть он и не совсем безразличен к своему детству, но в его иерархии ценностей бывшему слуге принадлежит не самое важное место. Вообще в новую эпоху все иначе. Поэт больше чем поэт, театр больше, чем театр.

Родителям братьев и в голову не приходило, что ради любого, пусть даже самого превосходного концерта можно отважиться чуть ли не на самопожертвование. И не то чтобы старшие Дягилевы были безразличны к искусству сцены. Нет, всю жизнь считались завсегдатаями.

В Пермской опере держали ложу. Сидели в ней с нотами, отмечая ошибки певцов и оркестра. За границей каждый из путешественников почувствовал себя историческим лицом. На родине такой возможности у них не было, а тут вышло как бы само собой.

Речь не об историческом лице вообще, а о конкретном имени и фамилии. Дягилев и Философов отправлялись в Европу ровно через сто лет после Карамзина и могли примерить его роль. Конечно, выбор образца не случаен. Они тоже ехали на Запад не развлекаться, но учиться и набираться опыта. Словом, поездка памяти Николая Михайловича. Вот с чем связана стилистика писем Дягилева и Философова. Их необычайная чувствительность, чрезмерные радости и огорчения, неумеренное количество восклицательных знаков.

Молодые люди не скрывали своих ощущений. Существует нечто общее между сентиментализмом по-карамзински и романтизмом нового времени. Уж не называется ли это утонченностью чувств? Впрочем, есть и несходство. В отличие от Николая Михайловича Сереже и Диме свойственна противоречивость.

Не просто придут в восторг, но буквально в следующей строчке выразят сомнение. Или, напротив, испытают разочарование, а уже через минуту воспламенятся вновь. Эта культура пока не возникла, а вот люди, способные ее воспринять, уже появились. Как мы убедимся, это еще не самый крайний пример того, что следствие может предшествовать причине. Чувство правильно вело студента Сергея Дягилева. Он еще смутно представлял, чем займется в ближайшие годы, но уже мыслил в координатах новой эстетики.

Зато когда Дягилев нашел собственную стезю, романтическое отношение к действительности пригодилось. Ведь организатору художественных проектов естественно отдавать предпочтение искусству. К тому же культуре этой эпохи свойственно несколько преувеличенное представление о себе. Проявлялось это буквально во всем. Например, спектакли своей антрепризы импресарио смотрел со стула, стоящего рядом с кулисами.

Тут проходила граница между искусством и жизнью, и он мог видеть, как одно превращается в другое. Еще существует несколько примечательных писем. Написанных, кстати говоря, из того города, в котором когда-то он остро почувствовал несопоставимость творчества и действительности. Импресарио смог наконец стать человеком модерна, а культура этого времени обрела главные черты. Не может быть речи о заимствовании, а только о взаимопроникновении. Ведь еще тогда, когда Серов или Врубель не создали своих основных произведений, импресарио уже мыслил этом духе.

В общем-то, никаких выводов или заключений в письмах нет. Просто описание любимых пейзажей. Впрочем, какое значение имеет жанр? Главное, что язык посланий изменился принципиально. Все это не всерьез здесь… Я чувствую, что сподоблюсь хоть в этом поступить, как Вагнер, и приеду умирать в Венецию. Действительно, разве и в этом Вагнер не был гениален? Когда-то во времена романтизма девицы рыдали над поэтичной смертью Шопена на Канарских островах имеются в виду, конечно, Балеарские острова.

Надо помнить, что в гимназическом аттестате у Сергея Дягилева по географии была четверка. Или еще такое письмо: Отсюда весь мистицизм и вся поэзия. Но есть сказка и наяву. Граница эта в Венеции также заволокнута в туманы, как и очертания дворцов и берегов лагун.

Все это изумительно и опять точно неожиданно и потому странно. Ничего конкретного, все спокойно, точно и вправду кладбище, а быть может, только там и есть жизнь, где представления путаются и смерть граничит с вдохновением и порывом, как только та ночь хороша, где родятся сны и воплощается невозможность жизни в реальные образы сновидений.

По двум этим письмам легко составить словарь новой культуры. Да это же любимая модерном волнистообразная линия. Та самая, что, подобно живому организму, существует по своим законам. И Дягилев живет по своим законам. Поет, как глухарь на току. Вряд ли его мачеху не напугали распоряжения относительно места последнего упокоения. Впрочем, как уже говорилось, Елене Валерьяновне не привыкать. Возможно даже, предположение о смерти в Венеции ее задело меньше, чем разговоры о мнимых болезнях или переходе в другую веру.

К тому же она наслышана о том, что теперь так принято. Ни одно новомодное художественное явление не обходится без толики меланхолии. Еще она знает, что у пасынка есть склонность к перевоплощению.

Возможно, это его главный талант. Вот благодаря чему настоящий пермяк стал истинным петербуржцем, а потом несомненным парижанином.

Рассматриваешь фотографии Дягилева и удивляешься: Как и полагается, всякая его попытка стать другим начинается с перемены костюма. Это будущий импресарио по-наполеоновски засунул руку за обшлаг гимназической куртки… Вот он, с фуражкой под мышкой, в форме студента юридического факультета…. Иногда Дягилев не только играет, но немного переигрывает. Чувствует, какие преимущества связаны с тем или иным положением, и отлично их использует.

Или все сделает, как нужно, но как бы сам себе подмигнет. Даст понять, что, надев мундир государственного служащего, он все же остался собой. Своего рода автокомментарий к той значительности, которую он благодаря этому мундиру обрел.

И все-таки самый главный костюм Дягилев сочинил сам. Создал нечто настолько цельное и законченное, что получилось не хуже, чем у его прославленных художников. В начале х годов облик импресарио начинает меняться. Именно в это время появились впоследствии знаменитые цилиндр и бабочка, трость и монокль. Может, только монокля еще нет, но высокомерия уже достаточно. Взгляд не прямо на собеседника, а чуть сверху. И рука решительно засунута в карман.

Такое впечатление, что сейчас он произнесет что-то важное и значительное.