Иностранный легион. Молдавская рапсодия. Литературные воспоминания Виктор Финк

У нас вы можете скачать книгу Иностранный легион. Молдавская рапсодия. Литературные воспоминания Виктор Финк в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Надо постаратьсй дожить до вечера. Вечером, возможно, будет веселей Мы повскакали с мест и стали громко кричать, как глухие. Жажда действия сотрясала нас. Однако сигнал опять подавали не нам. В атаку пошли сенегальцы. Какие-то птички кружились в воздухе.

Они выбежали в атаку, держа винтовки под мышками, как зонтики, спрятав руки в карманы, за пазуху, в рукава. Их командир держал в руках палку. Они были шагах в двухстах от немецкой траншеи, когда на них с бешеным лаем набросились пулеметы.

Больше половины черного батальона уже лежало на земле, остальные продолжали кричать. Мы были совсем измучены, когда капитан Персье встал и кивком головы приказал наконец сержантам построить нас. Все старались говорить шепотом. Торжественное напряжение охватило нас. Мы хотели пуститься бегом.

Мы уже ничего не боялись. Рассудок уже не мешал нам. Он переместился по ту сторону человеческих возможностей. Капитан стоял со стеком в одной руке и с револьвером в другой. Он стоял как укротитель. Он только на одну минуту повернул к нам свое сухое лицо. Бегло взглянув на нас надменными глазами, он пошел вперед не торопясь, и сразу все стало будничным. Мы скользили по размытой глине и спотыкались о деревья и пни, которые сюда выбросило из леса во время бомбардировки.

Капитан Персье шагал впереди роты, как лунатик, прямой, плоский, несгибающийся. Опустив углы рта, он, оборачиваясь, смотрел на нас с омерзением: Уходи от него подальше! Капитан переступал через убитых и раненых. Мы шли на смерть. Человек, который нас вел, презирал нас. Я чувствую себя сыном самой гнусной зебры на свете. Я хочу остаться сиротой, Самовар. Мы прорвались через окопы первой и второй линий, где заканчивалась драка между уцелевшими сенегаль-цами и немцами.

Мы пронеслись бурей в деревню, стреляя и швыряя гранаты. Мы убивали все, что можно было убить. Мы забыли членораздельную речь. Полуразрушенная церковная колокольня все еще странным образом держалась, вопреки всем законам войны. На наших глазах она вдруг свалилась, получив решающий удар. В последний раз прозвенел громадный колокол. Немецкие солдаты стреляли из окон. Франши навел на немецкого пехотинца револьвер, поднятый с земли, и несколько раз нажал курок, но револьвер был пуст.

Пузырь проломил немцу голову рукоятью и побежал дальше. Кюнз метал ручные гранаты в окна. Кюнз был лучший гранатометчик в батальоне. Позади него стояли несколько человек. Они только подавали ему гранаты, а он швырял их и швырял. Дома были разбиты и разрушены. Там уже никого живого не было, но Кюнз все швырял свои гранаты. Когда не хватило гранат, мы стали вырывать булыжники из мостовой и подавали Кюнзу. Несколько человек из нашего взвода дрались с немцами в переулке.

Все — и те и другие — скинули шинели и куртки и швыряли друг в друга ручные гранаты. Все были в бешенстве и в восторге. Командования не было — все равно никто никакой команды бы не услышал. В конце переулка виднелась каменная ограда кладбища. Немцы, отстреливаясь, бежали туда. Мы пустились им наперерез. У самой ограды я догнал капитана Персье.

Он схватил меня за плечо, заставил нагнуться. Внезапно на меня упало что-то тяжелое, я свалился с ног. С трудом высвободившись, я увидел капитана Персье. Он лежал на правом боку, прислонившись спиной к большому платану. Глаза были открыты, но теперь они смотрели без высокомерия. Капитан Персье был мертв. Он стоял в двух шагах от меня. Больше никого поблизости не было. Лужа крови собралась под головой убитого.

Небольшая дырочка зияла в темени, чуть влево от правого уха. Песок быстро впитывал в себя кровь. Земля давно потеет кровью, дружище Самовар. Табак у тебя есть? Я положил капитана на спину и свел его руки к телу. Револьвер выпал из правой, за левой потянулся стек — он висел на золотом браслете. Я стал нашаривать в карманах табак и трубку и внезапно почувствовал, что у меня прошла вся моя ярость.

Капитан Персье был олицетворением нашего несчастья. Оно казалось безысходным и непоправимым. А смерть капитана прошла так просто, так незамысловато! И вот мне больше не хотелось убивать, сражаться, бросать гранаты, лазить через ограду на кладбище, продолжать войну.

Все это как-то сразу сделалось ненужно. Еще трещали выстрелы и взрывались гранаты, из деревни еще доносился гул битвы, битва еще продолжалась, на кладбище тоже стояли вой и рев: Но мы с Лум-Лумом, точно по волшебству, оказались выключенными из общего движения.

Мы очутились как бы запертыми в тишину. Собственное наше исступление прошло, а то, которое владело людьми в нескольких шагах от нас, по ту сторону ограды, нас не затрагивало. Мы присели в стороне, на груде камней. Раньше чем закурить, мы выпили коньяк — все, что оставалось от двух литров, которые мы купили в складчину накануне.

Выпив не спеша, мы обнялись и пошли по деревне. Где-то в хлеву мычала корова. Белая лошадь в седле ржала у коновязи. Но тишина уже стояла на улицах, которые мы только что громили. Песок, грязь и черепичная пыль лежали на лицах убитых. Стрелок, стоя на одном колене и укрепив ружье между камней, прижимал приклад к плечу. Но палец, лежавший на спусковом крючке, застыл, а глаз, устремленный на мушку, погас. Он не участвовал больше в деяниях живых. Он только делал вид, что целится в кого-то, но уже сам находился в неведомом, потустороннем мире.

Какой-то пьяный сержант шагал посреди улицы, стреляя в воздух из револьвера и крича во всю глотку:. У полуразрушенного дома жалобно выла собака. Кролики бегали по двору. Убитая курица лежала на пороге. Мы вошли в этот дом. Там не было никого. По-видимому, в доме жили немецкие офицеры. Мы увидели палаш, каску, флаконы с духами. Потом нам надоело, мы пошли шарить в буфете. Он пришел в хорошее настроение.

Выпьем за некоторых убитых, и черт с ним, что будет завтра! Стуча подковами по мостовой, прошла линейная пехота. Солдаты размыкали ряды, чтобы обойти убитых, валявшихся посреди дороги, и с изумлением оборачивались в ту сторону, где играл граммофон.

Иначе на сей постели я воздал бы вам почести, достойные этого ранга. Было бы у него время, он бы, несомненно, позвал аббата, чтоб исповедаться и причаститься. Человек всю жизнь таскал с собой поганую душу. Думаешь, он не знал, что у него душонка поганая?

Но он ее любил, он бы ни за что не обменял ее на лучшую. А когда горнист играет околевание, такому типу становится страшно, он боится, что на том свете его будут жарить на сале за такую душонку. Он хочет отдать ее на хранение господину аббату, вообще отделаться от нее Только не удалось это нашему капитану, Самовар, мы его и здесь неплохо зажарили Капитан Персье лежал на прежнем месте.

Но сделать с ним то, что мы задумали, уже нельзя было: Войска, взявшие позицию с бою, передали ее линейной пехоте, а сами уходили назад, в тыл. Нас сразу потянуло подальше от этого места. Мы точно забыли, зачем пришли. Мы сказали марокканскому сержанту, что потеряли свою часть, и он позволил нам стать в ряды. Марокканцы покачивались, как пьяные, и не узнавали друг друга.

Никого не удивило, что и мы еле держимся на ногах: Нас увели в деревню, где была база колониальной дивизии. Здесь мы с Лум-Лумом встретили знакомого легионера Поджи из четвертой роты. Они уже варят кус-кус. Мы вошли во двор, где толпились тюркосы.

Люди сидели вокруг костра в нетерпеливом ожидании. Они смотрели, как работает повар. Гнусавые арабские флейты, всхлипывая, пели о тех, кто под знаменем Магомета и его. Страна вечной услады будет обиталищем этих избранных. Там будут они есть кус-кус и мешуи. Гурии будут служить им.

Приторный запах вареной баранины подымался над котлом. Повар, голый по пояс, швырял в свое варево пригоршни чесноку и перца и целые веники лаврового листа. Он деловито помешивал в котле огромной ложкой и выплескивал накипь. В лихорадочном огне костра его тело отливало бронзой. Голова у повара была побрита, лишь клочок волос оставил правоверный в честь пророка.

Уже было совсем темно, когда мы стали есть жирный и пряный суп и разрызать руками громадные куски мяса. Мы ели с тем же азартом, с каким утром убивали. Все неизрасходованные остатки сил были обращены на поглощение пищи. В котле лежал рацион живых и паек убитых. О красота туго набитого брюха! Нас окутывала темная ночь. Над нами расстилалось небо, полное звезд. Хотелось быть маленьким мальчиком, хотелось видеть маму. Сразу видно дурака и студента. Весь день мы провели в исступлении.

Мы кричали, выли, швыряли камни и гранаты, мы убивали, мы убили капитана, мы играли на граммофоне и напились, и горланили песни, мы нажрались у арабов,— мы прожили весь день в полном забвении самих себя. Блеск грусти в глазах Лум-Лума внезапно вернул мне всю полноту человеческого сознания. Это было невыносимо, и я пытался отделаться. Значит, если бы в церкви не оказалось кюре, то уже не надо и богу молиться?

Так ли я вас понял, мсье? Я говорил в том же шутовском тоне, какого мы держались весь этот страшный день, потому что шутовство заглушало голос рассудка, и это спасало нас. Я давно к нему присматриваюсь. Пусть его переведут на скотобойню и пусть ему бараны молятся Один за другим возвращались с передовой батальоны, участвовавшие в атаке. Однообразный топот ног усыплял. Неужели все перебиты и некому возвращаться?

Это было бы самое удачное для нас, мои красавцы! Я представляю себе рожу вашего капитана, когда он узнает, что вы оставили поле битвы и пошли к арабам лопать кус-кус! С капитаном Персье шутки плохи. Мы с ним в самых лучших отношениях.

Скажу откровенно, у нас, в четвертой роте, ему бы давно проветрили кишки. При первом удобном случае. Клянусь тебе в этом, рюско! Как это можно убивать своих командиров? Это черт знает что! Это прямо чёрт знает что!.. Но я считаю, что если тип стоит у тебя поперек жизни, бей его, куда ближе, и не попадайся. Меня смешила серьезность, с какой он поучал Лум-Лума. Мне снова стало весело. Я чуть было не рассказал, что вышло с капитаном Персье, но Лум-Лум незаметно толкнул меня локтем и посмотрел строго.

В нескольких шагах от нас, на заднем дворе, протрещал короткий револьверный выстрел. За ним через минуту последовало еще несколько. Послышалось необычайное, протяжное конское ржанье.

На заднем дворе оказался ветеринарный пункт. Двое здоровенных санитаров и какой-то оглохший и суматошный артиллерист пристреливали больных и раненых лошадей. Несколько туш валялось уже под забором. В углу ждал своей очереди тощий белый конь. Освещенный факелом, он глядел грустными глазами на убитого товарища и зализывал ему кровоточащие ноздри. Время от времени конь тихо ржал, но это было особенное ржание— оно напоминало плач или вой.

Мы ушли за ограду и сели на завалинке. Вы давно не были у нас А тут ваш товарищ, мсье Лум-Лум Потому что война, — он говорит, — это коммерция. Чем больше настоящих ног оторвано, тем больше деревянных ног продано! Что-то в этом роде Марсель сделался мрачен, как ночь. Вчера папа сказал Лум-Луму: А мсье Лум-Лум ему прямо так и выпалил: Главное, Марсель слушает весь этот срам, и у него портится настроение.

Он уже три дня не репетирует. Вот, посмотрите на них. Безногий и Лум-Лум сидели на земле, обнявшись. Вокруг валялись порожние бутылки. Солдаты все из одного мяса сделаны. Солдат солдату не враг. Вот тебе оттяпало нош. Немецкий фабрикант получил монету за пушку и за снаряд, а французский — за новые ноги.

Французам посчастливилось оторвать ноги фрицу. За снаряд и пушку получит французский фабрикант, за новые ноги — немецкий.

Так мы для них шары и катаем? Подставлять башку за одно су в день! Ну, скажи сам, разве не лавочка? Не герой ты, по-моему. Ты за что воевал, за что боролся, за кого ты ноги свои отдал? Можешь ты на это ответить? Кому от тебя польза? Только тому, кто торгует деревянными ногами! Значит, ты не герой! По-моему, ты просто задница на утюгах, а никакой не герой.

Два года война тянется, а ты все еще в пехоте?! Вот и видно, что ты последний дурак! А еще смеешь говорить, что я не герой?! Беспомощно лежало туловище; широко раскинутые руки царапали землю, точно хотели ухватить ее, — быть может, обнять, просить у нее защиты, быть может, удавить.

Плечи Марселя стали вздрагивать. Что да, то да! В публике сидят патриоты. У них у каждого свои ноги при себе, и они на войне наживаются. Они таких дураков любят, как ты Мсье Лорано вел под уздцы Лизетту, запряженную в двуколку. На двуколке восседала мадам Лорано. Она торжественно держала в руках большой, продолговатой формы пакет. Соскочив наземь с пакетом в руках, она подошла к Марселю. Марсель получит сегодня ноги, мой мальчик будет ходить! Он говорил ужасные вещи про войну и про Францию.

Вон сию же минуту в Россию! Недаром там немцы бьют вашего брата! Весь сброд Легиона здесь! Как вы смеете служить в армии?! Как это позволяют, чтобы изменники и мерзавцы защищали Францию?!